Фрагменты из книги Израиля Сегаля «Лесной скиталец» о том, как фашисты зверски уничтожили еврейское население г.п. Плещеницы

 

Глава первая
Юность

Детские годы и юность отца прошли в городе Двинске, который он искренне лю­бил.

Проездом через город Минск случайно познакомился с девушкой Басей. Вскоре поженились.

Шли годы. Отец и мать оставались вечными молодожёнами с влюблёнными глаза­ми и постоянной улыбкой на губах.

Родилась первая дочь — Куне.

Мне было четыре месяца, когда отец по­строил большой деревянный дом, и семья переехала жить на мамину родину, в местеч­ко Плещеницы под Минском.

Родились ещё две сестры: Соня, Хая — и брат Ицик.

После смерти дедушки в 1938 году из Латвии приехала жить к нам бабушка.

Местечко было в несколько улиц, с синагогой, церковью, базарной площадью в центре, многочисленными лавочками. Одна, булыжником мощённая улица с деревянны­ми тротуарами и непролазной грязью весной и осенью, была центральной.

У огородов протекала речушка с прозра­чно чистой водой, которую переходили, не замочив коленей.

На утренней зорьке и вечернем клёве, если повезёт, ловили несколько рыбок, ве­личиной с палец, и раков.

Местечко окружали со всех сторон уди­вительной красоты леса с озёрами, речка­ми, речушками, лугами и болотами, обилием грибов, ягод, которых запасали впрок.

Осенью в большие чаны засыпали клю­кву, заливали водой и пили морс до весны.

Ходили в синагогу, ели кошерное, соб­людали еврейские обычаи и праздники.

Отец был прекрасным мастером-жес­тянщиком, славился на всю округу, содер­жал семью.

В тридцатые годы местечко стало рай­онным центром. Построили больницу, клуб, пожарную часть — кирпичное здание, что было большой редкостью в те годы, новые жилые дома.

Местечко разрослось.

Появились НКВД, торгсин, милиция.

Потом началось раскулачивание, арес­ты, лагеря, расстрелы, как и по всей стране.

Крепла советская власть. Закрыли синагогу, хедер, лавки. Умирали старики, рождались дети. Монотонно   протекала     местечковая жизнь: в труде, в нужде, в заботах.

В 1940 году в местечке впервые появился автомо­биль, вызвавший переполох среди жителей местечка, сравнимый только с появлением первого космонавта. Из кабины вылез шо­фёр в кожаном костюме, крагах и яловых сапогах.

Все мальчишки захотели немедленно стать шофёрами.

Не был исключением и я.

У отца на этот счёт были свои сообра­жения. Он видел во мне помощника — продолжателя его ремесла.

Закончился учебный год; я перешёл в восьмой класс.

Началась радостная пора летних каникул.

Глава вторая
Начало

Рассвет двадцать второго июня 1941 года разбудил нас сплошным гулом тяжёлых бом­бардировщиков. Самолёты лавиной летели на восток. Отбомбившись, возвращались об­ратно. Так продолжалось несколько суток. Радио передало правительственное сообще­ние и надолго замолчало.

Началась война.

Доносился сплошной гул артиллерийской канонады, разрывов бомб. Отец с ма­терью вырыли ночью в сарае яму и запрятатали в неё все ценные вещи.

Работники НКВД, милиции, райкомов, районных служб побросали архивы, докуме­нты, оружие, заключённых — и разбежались кто куда. Жители попрятались в ближайших лесах.

Утром артиллерийская канонада затих­ла, все вернулись домой. В местечке сгорели церковь, наш дом и соседский.   Заключённые выломали двери тюрьмы и вышли на свободу. Архивы НКВД, милиции, райкома валялись   разбросанными в кабинетах и на улице. Магазины были разграблены, стёкла витрин разбиты, двери взломаны.

Война прошла стороной, наступила злове­щая тишина. Ночью родители раскопали яму. Уцелевшие вещи, домашний скарб перенес­ли в опустевший дом на базарной площади.

Из разбросанных архивных документов многие узнали о своих пропавших родных близких, знакомых. Среди бумаг валялась папка с делом голубятника-трудяги дядьки Зарембы, любимца детворы.

Во дворе Зарембы стояла голубятня домик на высоких столбах. Часами он гонял голубей длинным шестом. Голуби были его страстью. В многочисленных протоколах допросов было записано, что гражданин Заремба много лет являлся агентом разве­док Польши, Германии и других вражеских государств и подрывал мощь нашего госу­дарства.

Расстрелян по приговору «тройки».

Приложены фотографии расстрелянно­го и его многочисленных сообщников голубей. Это вызвало гнев и возмущение всех жителей местечка.

Утром, на четвёртый день войны, впер­вые увидели на базарной площади немецких солдат. В новом обмундировании, холёных, самоуверенных. Стояла гружёная машина, несколько повозок со строительным инструментом. Большие упитанные лошади жевали овёс. Ароматный запах щей и каши исходил из походной кухни.

Солдаты разговаривали, смеялись, ели. Я полностью понимал их язык. Повар в белой шапочке и фартуке подозвал меня, положил в тарелку каши и велел есть.

Я поел с большим аппетитом, запил гале­ты компотом, поблагодарил.

Вдруг молодой солдат схватил меня за руку: «Ты - юде?!» Я подтвердил. Он раскри­чался, стал трясти меня. Сбежались солдаты. «Он хотел стащить у меня винтовку, его нужно отправить в гестапо». Пожилой немец стал его убеждать: «Мальчик не трогал винтовку, он просто стоял и смотрел, я это видел. Отпусти его к родителям».

Солдат стоял на своём. Тогда пожилой вырвал у него из пальцев мою руку, сильно ударил меня по мягкому месту и зло крикнул: "Люс!". Обиженный, с плачем я по­бежал домой. После обеда немцы уехали.

Жизнь стала понемногу налаживаться.

Отец сходил в деревню, принёс хлеба, му­ки, картошки.

Появились — староста, полицейские, поп. В бывшем клубе начали служить молебен. Вывесили приказ, запрещающий евреям под угрозой смерти выходить из дома без нашитых желтых магендавидов на груди и спине, и ходить только по середине улицы.

Председатель общины и раввин обязаны были в течение двух суток составить списки всех евреев, проживающих в местечке, вклю­чая младенцев. Указать специальность муж­чин.

На следующий день болевший до этого ребе прилёг после обеда отдохнуть и скон­чался во сне. Авторитет ребе никогда и никем не подвергался сомнению. Советы, да­ваемые им, никогда не обсуждались. Ребе был совестью, законом и конституцией од­новременно. Хоронить его вышли все от ма­ла до велика. Шли посредине улицы с опущеными головами, неподдельным горем и плачем.

Был ясный солнечный день. Вдоль тро­туаров стояла празднично разнаряженная толпа. Среди них выделялись два немецких офицера в чёрных костюмах и сапогах, на­чищенных до блеска. У каждого на рукаве была повязка с вышитым на ней черепом.

Похоронная процессия сравнялась с тол­пой. Офицеры с каменными лицами встали по стойке смирно. Подтянулась и толпа.

Днём расстреляли банщика и офицера милиции.

Прошло несколько недель в ожидании и тревоге. В один из дней на базарной площади собрали всех мужчин, вдов и зачитали приказ: «все еврейское население переселяется в местечко Зембин или Лагойск, где создаёт­ся гетто для всей волости. Окончательное место будет уточнено позже. В оставшиеся часы необходимо собрать все ценные вещи и что-нибудь съестное в дорогу. Утром подъ­едут подводы со всего района, погрузитесь — и с Богом. Обратно на этих подводах вер­нётся население других национальностей. Остальные вещи, мебель, кухонную утварь, не брать. Их привезут в следующий раз. Временно с жёнами останутся только мастеровые — сапожник, портной, столяр, жестянщик, фотограф (набралось человек тридцать). Когда мастеровые будут подобра­ны из местных, оставшиеся также уедут к своим семьям. Без спецов не обойтись»,— закон­чил староста свою речь.

На рассвете подводы уже стояли на пло­щади. Община распределила их по дворам. Началась суматоха, как это обычно бывает, когда собираются в дальнюю дорогу.

Грузились семьями. Что не помещалось на подводу, аккуратно связывали и склады­вали в один угол. На повозки сажали немощ­ных стариков, больных, маленьких детей, беременных женщин. Полицейские помогали, следили за порядком.

Уезжающие прощались с остающимися. Слёзы, напутствия. Проверили всех по спис­ку и тронулись в дорогу.

Гриша Арончик, фотограф, наотрез отказался остаться с женой Рахиль, двоюродной сестрой моей мамы, даже на неско­лько часов без детей и тёщи. Староста угова­ривал его, просил: «Войди, Гриша, в моё положение, пришла новая власть: без фото­графа не обойтись». Гриша стоял на своём, был непреклонен. Староста махнул рукой. Гриша с женой бегом догнали уходящий обоз и пошли рядом с подводой.

За несколько минут до отъезда прибежал мой друг Стасик и мы пошли на речку поиг­рать. Когда, запыхавшись, вернулись обрат­но, подвод уже не было. Староста сделал моему отцу замечание: «Что же ты, Лёва, так плохо воспитал сына. Не ожидал от тебя этого. Ладно, беда поправима, отправим с оказией». Инцидент на этом был исчерпан.

Улицы опустели, жизнь замерла, насту­пила гнетущая тишина.

Поздно ночью постучали. Оглядываясь по сторонам, вошёл знакомый возчик. Меня выпроводили в другую комнату. Сбиваясь от волнения, он рассказал родителям, что всех, кто уехал, расстреляли.

По отдельным словам понял, что всех вывезли в лес и там расстреляли. Утром пришли более достоверные слухи. Лесными дорогами, якобы сокращая путь, подъехали к сараям на лугу Палик, в двадцати километ­рах от местечка.

В пунях, как называли эти сараи местные крестьяне, складывали осенью болотное се­но, которое зимой, когда болота замерзали, развозили по дворам.

Все очень устали, перенервничали, хоте­ли  есть.   Проверяя  по  списку каждого, пропускали в сарай.

Отобрали драгоценности, золотые и се­ребряные изделия, валюту. Ворота сараев за­крыли на замки.

Появились незнакомые полицейские-ли­товцы, торопили: нужно успеть приехать на место до темна. Все устали, валились на пол передохнуть.

Сараи, крытые соломой, сложенные из сухих брёвен, облитые бензином, мгновенно вспыхнули, как факел.

Через полчаса всё было кончено. Ценные вещи, изделия из драгоценных металлов, валюту полицейские взяли себе. Оставшиеся вещи возчики разобрали по до­мам.

Прошли сутки — никто не ложился спать, не хотелось верить случившемуся. Подводы назад не вернулись. Мама от нас не отходила ни на минуту и всё причитала: «Фейгелех майне». Отец за эти сутки не вымолвил ни слова. Прошло несколько дней.

Рано утром сильно толкнули в дверь. Вошли двое полицейских: «Одевайтесь по­теплее». Полицейские стали рыться в шка­фах, в комоде, выбрасывать на пол ненуж­ные вещи.

Отец глазами стал показывать мне на дверь.

Неслышно, босыми ногами, пятясь, я по­тихоньку стал отходить к выходу. Ступил на крыльцо. Пригнувшись, дошёл до огородов.

Лёг в картофельную борозду и быстро по­полз к кустарникам.

Вывели отца с матерью. Полицейские посмотрели по сторонам и повели их по пустынной улице в сторону леса. В конце улицы, недалеко от последнего дома, были вырыты три ямы. В них сбрасывали погиб­ших животных. Заполненную яму зарывали и выкапывали новую.

Их повели в ту сторону. Я услышал оди­ночные выстрелы. Потом они прекратились.

Весь день, хоронясь, шёл вдоль просё­лочной дороги, в сторону Лагойска. Часто раздавался стук колёс. Я прятался в кустах. На подводах проезжали крестьяне в холщёвых рубашках, подпоясанных красным   кушаком, самотканных штанах, лаптях. Гнали лошадей в сторону местечка.

Уставший, разбитый горем, я лёг в кусты отдохнуть.

Через несколько часов подводы, гружен­ные вещами, домашней утварью — всем, что может пригодиться в хозяйстве, возвращались обратно. Все спешили обернуться несколько раз.

В сумерках подошёл к окраине местечка.

В крайнем доме долго горел свет, слышался стук ведер, кастрюль, голоса. Из дома вы­шел мужчина и направился в сарай. Убедив­шись, что это еврей, я окликнул его. От неожиданности он испугался, но, увидев, что это мальчик, успокоился. Я стал его рас­спрашивать, где остановились наши местеч­ковые евреи, как их найти. Он сказал: «Успокойся, расскажи ещё раз всё по поряд­ку». Он внимательно меня выслушал. Поняв смысл сказанного мной, растерялся. «Иди в дом, поешь, я сбегаю, предупрежу соседей». Вскоре он вернулся. Стали думать, что де­лать дальше.

Решили расширить и углубить погреб под кухней. Втроём выносили вёдрами землю, обсыпали ею завалинки вокруг дома и хорошо замаскировали. Под утро все работы были закончены. Оторвали дно кухонного шкафа, поставив его над  лазом в погреб. На рассвете взяли еду, воду и спустились в погреб. Тёща хозяина наотрез отказалась спуститься с нами. «Найдутся помоложе», убеждала она. Закрыла погреб досками от дна шкафа. Поставила сверху старые вёдра, кастрюли, насыпала картошки.

Рано утром услышали беготню по дому. Выносили, стучали, сбрасывали на пол.

Наступила тишина.

Несколько часов просидели в погребе. Потом осторожно поднялись на кухню. На полу валялись разбросанные вещи, фотогра­фии, книги, бумаги. Тёщи нигде не было.

Нас заметил полицейский и буркнул: «Арон, иди с малым к сараям, подсоби. Наделали делов заезжие».

В бывшем  сарае  была навалена груда сгоревших трупов – все, что осталось от ев­реев местечка. Привели ещё нескольких спасшихся. Заставили рыть траншею вокруг сарая, сталкивать останки тел и зарывать их.

Я стал убеждать Арона: «Бери семью. По­ка не поздно, убежим в лес».

«Беги сам. Мы пойдём в село к знакомо­му. Тебя он не примет и не оставит у себя».

Подошёл к полицейскому, сказал, что сбегаю к первому дому за лопатами, так как без них нам быстро не управиться.

«Не задерживайся, видишь сколько дел,» сказал он добродушно.

С большим трудом, обходя полицейские посты, мне удалось выбраться из местечка.

Остался один в глухом лесу, гол и бос. Долго и горько плакал. Не знал, куда идти и что делать.

 

Источник: Сегаль И. Лесной скиталец. Тель-Авив: Мория. 2001. – 180 с.